ЧАСТЬ V

Расставшись, Андрей не пошел к себе домой. Сначала, он делал все, что делают киношные шпионы, чтобы оторваться от слежки. Например, он спустился в метро и поехал от «Тверской» в сторону «Маяковки». Специально сел в первый вагон. Когда двери на «Маяковке» уже стали закрываться, он выскочил. Одним взглядом он охватил весь состав. За ним не выскочил никто. Он еще несколько раз проделал это упражнение, потом вышел на Белорусской, купил цветы и бутылку вина, и дворами пошел к родителям на Большой Тишинский.

Старики были очень рады и ничего не заметили. О гибели Димы и обо всем этом деле он не говорил. Решил, что так будет пока лучше.

Дома его окружали многие вещи из детства. Даже игрушки, и те хранились в целости и сохранности. После ужина, он прилег на диван, посмотреть телевизор, да и заснул. Потом он только, по настоянию матери, встал, разделся – и снова лег, на свежие простыни, чтоб проспать до утра.
Организм лучше всех знал, как бороться со стрессами – глубоким сном.

***

Утром он проснулся от запахов. Запах кофе и свежей выпечки! О-о-о, это только мама может такое. Жен таких не бывает, только матери бывают такими, да и то очень редко. С другой стороны, мама ведь жена папы, значит, бывают и жены такие.
С такими мыслями он просыпался, но не вставал – хотелось понежиться, побыть юным, окруженным родительской любовью и заботой.
Андрей дотянулся до пульта и включил телевизор. Там, как всегда по воскресеньям, очень глупый, но красивый, тележурналист рассказывал об очередном заграничном путешествии. Эти программы были довольно популярными, как и любые передачи такого рода. Но этот парень очень раздражал постоянным самоуничежинием, постоянными и неуклюжими плевками в адрес своей страны, причем безо всякого повода. Если бы он этого не делал, это никак не отразилось бы на содержательной стороне передачи, ведь она не была политической программой, в которой надо было бы что-то сравнивать. Но этот дурак был искренним, это был настоящий Смердяков, пронесший свои комплексы вот уже через полтора столетия и утверждающий их теперь уже посредством телевидения.
Ну, да и бог с ним. Пусть тешится, дурачок...

В комнату вошла мама.

– Ты уже проснулся? С добрым утром.
– С добрым утром, мама! Какие запахи! Как тебе это удается?
– Ну, раз тебе это нравится, вставай, умывайся и иди завтракать.
– Есть вставать и завтракать круасанами с кофе!

Андрей встал, вышел на балкон, потянулся, посмотрел по сторонам и тут же вспомнил о том, что за ним могут следить, как говорила Маша. От этой мысли возникли неприятные ощущения в области солнечного сплетения. «Все, таки, она преувеличивает. Димон, наверное, умер от инфаркта, или еще чего-то такого. Случайно отравился, например. Она, я думаю, сильно все преувеличивает. Если она его любила – а, похоже, дело обстоит именно так, – то она будет все преувеличивать, драматизировать и героизировать образ любимого человека. Вот и все. Дождемся экспертизы. А с этими документами... Надо как-то, наверное, отказаться. Пусть они сами этим всем занимаются».
Андрей довольный, что мучающие его проблемы, кажется, могут быть разрешены, пошел в ванную. Принимать душ. Потом он завтракал, тепло и нежно общаясь с родителями. Даже болезненная тема – его собственная семья – не смогла вывести из равновесия.
Впереди был выходной день. Стояло лето, светило солнце, а вокруг была Москва – самый лучший город во всем мире. Что бы этот закомплексованный в телевизоре ни бухтел.

***

Обедать сели в большой комнате за овальным «праздничным» столом. Отец предложил выпить по бокалу вина. Андрей с удовольствием согласился. Вино – это было именно то, что ему сейчас нужно. Тем более, что у отца – семидесятидвухлетнего хирурга, проработавшего в Молдавии тридцать лет, дома всегда имелось превосходное, коллекционное вино из подвалов знаменитого «Криково». Отец уже «не резал», как он выражался, только иногда консультировал во время операций и преподавал в своем родном первом медицинском, который он окончил почти пятьдесят лет тому назад и откуда был напрален по распределению в Кишинев. Он был рад видеть сына и благодушно шутил за столом.

– Ну, как дела у прогрессивного человечества, – спросил отец под конец обеда, когда перешли к фруктам и допиванию бутылки «Шардонне».
– Нормально. Денежная масса в масштабах планеты возрастает,– ответил Андрей.
– «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги без конца, а без денег жизнь плохая, не годится никуда», – пропел Василий Никанорович, – И все-таки, жаль, сын мой, что мы так и не построили коммунизм – светлое будущее, в котором деньги были бы не нужны.
– Папа, ну это же утопия. Деньги – слишком удобная вещь, чтобы от них отказаться.
– Да-да, я понимаю... И все-таки жаль... Мне все чаще начинает казаться, что мы были на правильном пути и до мечты оставалось совсем немного. «И до грядущего – подать рукой», – снова запел он, – Надо было только правильно все делать.
– Раз ошибки произошли, значит, они были неизбежны. Значит такова суровая диалектика. Отрицание отрицания. Естественный отбор.
– Нет Андрюша. Ты слишком упрощенно воспринимаешь некоторые вещи. Все– таки – Советский Союз – самый яркий проект в истории человечества! Пойми, что-либо улучшать и совершенствовать гораздо легче, чем придумать нечто совершенно новое.
– Да, согласен, Советский Союз был действительно революционно новой моделью общественного устройства, но как быть с той самой единственной слезинкой, единственного, ради этого замученного, «ребенка Достоевского»? Тем более, что речь идет не о единственной слезинке, а о миллионах жертв.
– А никак не быть. Просто ни-как! Все сказанное стариком совершенно верно, только это относится к области морали. Я не призываю изменять нравственную оценку тех или иных событий в истории. Нравственная оценка зависит лишь от одного – от позиции оценивающего, его системы ценностей. При этом не надо забывать, что одно и то же событие будет по разному оценено – в моральном плане – разными людьми. Австралийский абориген может считать вполне нормальным то, что сочтет совершенно неприемлемым, скажем, польский ксендз. Так что, всяк оставайся на своем месте и оценивай произошедшее в России в период, когда она звалась СССР, со своей религиозной, атеистической или любой другой колокольни. Я же говорю о другой оценке. Прежде всего, с точки зрения развития человеческой мысли и человеческой практики в области экономики и политики. Вот в чем я вижу беспрецедентную новизну и революционность.
– Я, пожалуй, и с этим согласен, но ведь сейчас мы живем лучше – это ты не станешь отрицать?
– А, может быть, и стану. Но, сначала – в чем лучше?
– Да просто богаче, сытнее, свободнее. Конечно, двадцать лет перестройки были тяжкими, обидно несправедливыми, но зато сейчас все, вроде бы, наконец, устаканивается.
– Хм... Да, двадцать лет резали по живому, двадцать лет насаждали чужие ценности, двадцать лет воровали. Да, сейчас мы, кажется, постепенно возвращаем утраченные позиции в экономике. Да, страна богатеет, и мы, как говорится. богатеем вместе с ней. Но, во-первых, процесс распада и гибели был остановлен только благодаря использованию методов, придуманных и развитых при том самом социализме. Только усиление роли государства и возврат в государственную собственность ключевых отраслей экономики позволил нам не погибнуть. Теперь мы строим госкапитализм. Воры захотели выглядеть респектабельно. Быдло накормлено, обуто, одето, – это, конечно, так... Но все это безнравственно и как-то бескрыло.
– Что-что?
– Бескрыло! Нет идеи! Нет новизны!
– Я тебя не понимаю.
– Попробую сформулировать яснее. Вот, например, опять вернемся в Советский Союз. Ты, кстати, родился именно в СССР, не забывай.
– Я помню.
– Были, есть и будут страны – да и отдельные люди, – которые накапливают материальные богатства. Они создают и совершенствуют такие условия, при которых богатство все возрастало бы и возрастало. При этом все понимают, что материальный мир конечен, по крайней мере, доступная нам часть мира. Поэтому богатства всем не хватает. Из-за этого происходят столкновения, идет всякого рода борьба – ну и так далее. Советский же Союз тоже накапливал материальные блага – отказаться от этого полностью нельзя, да и не нужно. Но он помимо этого создал и развил идею. Поэтому, согласно учению Вернадского о ноосфере, мы вправе утверждать, что в мире идей, в информационном поле, если угодно, моей Родине принадлежит огромный сегмент. Ее суммарное богатство, если учитывать и ноосферу – было велико. Да, шел эксперимент, да, были жертвы – но наша духовная сокровищница пополнялась год от года. И мне жить было интереснее тогда, когда постоянно рождалось что-то новое, когда впереди было тоже все неизведанное, нежели сейчас, когда всем предстоит только одно – полировать локтями! Улучшать скучную жизнь с точки зрения ее материального наполнения. Бескрыло! Придумывать и строить новую цивилизацию гораздо интереснее, чем добиваться улучшения характеристик старого устройства. Воткнул?
– Воткнул. А если я не хочу? Не хочу участвовать в строительстве новой модели цивилизационного развития. Хочу – совершенно осознанно – доводить до совершенства старую модель. Разве это плохо? Разве все должны быть социальными новаторами? Люди-то все разные. И нельзя всех вести за собой ради новой идеи социального прогресса. Назови нас бескрылыми обывателями, мы не возражаем. Но не зовите нас в даль светлую. Нам хорошо в приятном полумраке сегодняшнего дня.
– Рожденный ползать – летать не может. Сто лет прошло, а воз и ныне там. Прав был старый мудрый Дэн Сяопин: одна страна – две системы. Видимо так и должно быть: полстраны – ужам, полстраны – орлам, или, как там – соколам . Да только поделить они не смогут – подерутся. Все, хватит на сегодня. Разговор уже ни о чем... Я лучше пойду к себе. Из ужей соколят никогда не сделать, а вот из соколят, если им вовремя отрезать крылышки, вполне получится что-то близкое к земноводным. Во всяком случае, летать они не будут.
– Вася, успокойся, – вмешалась мама.
– А я совершенно спокоен. Я знаю свое место. В обществе, в семье, в квартире, наконец. Сейчас мое место в кабинете на диване.
– Папа. Да ладно тебе...
– Сынок. Я правда не сильно взволнован. Не беспокойся. Так, покуражился немного – и все. Много ли старику надо. Не волнуйтесь. Все в порядке. Я пообедал, выпил винца и удовлетворенный, иду к послеобеденной сиесте. «Послеполуденный отдых фавна». А вы продолжайте. К ужину я снова буду в форме.

***

К вечеру Андрей вернулся к себе домой, и ему снова стало тревожно. На автоответчике дважды бли записаны послания от Маши. Оба краткие с просьбой позвонить, как только смогу. Как ни хотелось забыть обо всем произошедшем, Андрей решил позвонить. В память о Диме, что ли...

– Маша? – спросил Андрей, – Добрый вечер. Я только что пришел.
– Добрый вечер, Андрей. Криминалисты подтвердили все, о чем я говорила. Но об этом при встрече. Я очень прошу вас встретиться.
– Что, сегодня? – удивился Андрей.
– Да, прямо сейчас. Сколько вам понадобится времени, чтобы быть на «Площади Революции»?
– В метро?
– Да, в центре платформы.
– Ну, минут сорок, – сказал Андрей.
– Договорились. Жду вас через пятьдесят минут.

Андрей посмотрел на часы. Было уже четверть двенадцатого. Обратно он мог на метро и не успеть. Сумасшедшая баба! Ладно, потерплю еще немного.

***

Она стояла возле скульптуры крестьянина в бронзовых лаптях.

– Спасибо, Андрей, что вы пришли. Я вас надолго не задержу. Успеете обратно на метро.
– Да ничего страшного.
– Все подтвердилось, – Маша говорила удивительно спокойно, почти буднично, -. Он убит. Наши ребята установили вещество, которое вводили в вены. Его действительно пытали. Потом наступила смерть со всеми признаками инфаркта. Официальное заключение будет об острой сердечной недостаточности, вызванной интоксикацией невыясненной природы и происхождения.
– А почему невыясненной, ведь ваши ребята...
– Для того анализа, который мы проводили нужны были другие юридические основания и, главное, согласие родственников. Мы это сделали нелегально. Решили, что пока не надо поднимать шум.
– Кто это мы?
– Хороший вопрос, – усмехнулась Маша, – Я – пока в общих чертах – ввела в курс дела одного нашего коллегу. Помните Олега, который нас подвозил на машине?
– Да, конечно.
– Олег возглавляет наше охранное предприятие. По существу это полноценное частное сыскное бюро с большими техническими возможностями. Но пока в курсе дела только один Олег и мы с ним договорились о нераспростронении информации. Олег профессионал. Ему сосрок два года, он служил в разведке, кадровый офицер. Очень грамотный, умный и сдержанный человек.
– А почему тогда Дима сам его не вводил в курс дела? – спросил Андрей.
– Дима, кстати, обсуждал со мной этот вопрос. Дело в том, что это я привела Олега к нам. Я его знаю давно. У нас была одна совместная командировка.
– Чего? – переспросил Андрей.
– Того. Мы с ним вместе выполняли задание в одной из жарких стран.
– А я и не знал, что вы – Маша Хари.
– И дальше не знайте, хорошо? Так вот, Дмитрий Васильевич пока присматривался к Олегу. Вас же он знает давно, к тому же вы – компьютерщик, и сейчас были нужны именно вы. Предстоит покопаться в их сетях.
– Я именно это и предполагал, сказал Андрей и, прокашлявшись, начал, – Маша, давайте поступим так. Я не Джеймс Бонд. Компьютеры – пожалуйста. Погони, слежки, тайники – это не мое. Тем более теперь, когда появился Олег – настоящий профессионал, – каждый может заняться своим делом.
– Хорошо, Андрей. Вы вправе отказаться. Но я не вправе принять ваш отказ. О помощи просила вас не я. Это была просьба вашего друга. К сожалению, покойного. Но я согласна принять от вас ту помощь, которую вы сможете оказать. Сегодня я хочу вам передать вот эту дискету. Посмотрите ее, пожалуйста. Там много всякой информации, но нас интересуют коды доступа к базам данных. Есть они здесь, или нет – я не знаю. Вот и все, что я хотела вам сказать.
– Хорошо... Я посмотрю.
– Не забудьте про вторник и будьте осторожны. Пока.
– Пока.

Маша вскочила в полупустой поезд, и умчалась в свою сторону, а Андрей перешел к своей платформе и еще долго ждал. Было поздно, поэтому поезда ходили редко. Андрей доехал до Измайловского парка и опять повторил трюк с выскакиванием в последний момент. Вроде бы слежки не было. В огромном безлюдном зале этой станции уже почти никого не было. Прождав минут десять, Андрей решил добираться до дому на троллейбусе, и вышел на поверхность. Троллейбуса он тоже не дождался и сел в такси.
Через десять минут он был дома и, наскоро перекусив, прилег на диван и стал дочитывать доклад покойного друга Димы.

***

«...Фрагменты из доклада того же Эзры Ливайна за 2000 год.

В течение девяностых годов нам удалось, в основном, достичь тех начальных условий, при которых становится возможным переход к основной фазе гомогенизации по всей территории Молдавии, кроме Приднестровья.

Промышленность, кроме пищевой, фактически, ликвидирована.

Поставки всех видов энергоносителей целиком контролируются нашими структурами, откуда бы они ни поступали. Собственных энергетических ресурсов в Республике нет.

Все системы телекоммуникаций полностью находятся под нашим контролем. Это было сделано в форме акционирования и проведения, так называемых аукционов по продаже контрольных пакетов акций. Электрораспределительные сети республики также приватизированы и контролируются нами.

Все виды транспорта настолько зависимы от энергоносителей и сервисной базы, что также контролируются нами.

Академия наук и научно-исследовательские институты деградировали и отстали от мирового уровня исследований навсегда. Незначительное количество пока еще оставшихся в республике ученых доживают свой век в полном отрыве от мирового информационного поля. Лет через десять их не будет.
По существу, об уровне исследований говорить уже не приходится. Равно как и об исследованиях вообще. Не составляет труда ликвидировать научные учреждения уже сейчас. При этом основная масса населения восприняла бы это с большим энтузиазмом. На фоне тотальной нищеты, недоедания и тяжелых жилищных условий объявить «ученых» дармоедами, паразитами на теле общества проще простого. Мы, однако, предлагаем сохранить Академию наук на продолжительный срок. Ее, безусловно, нужно сокращать, освобождаясь от всего естественно-научного цикла. Гуманитарные институты понадобятся, с одной стороны, как интересный с точки зрения нашего исследования сегмент популяции биообъектов, в который как в особый отстойник будут в режиме самоорганизации попадать разнообразные неординарные, зачастую психически неуравновешенные биообъекты, мнящие себя интеллигенцией. С другой стороны, наличие такого института как Академия Наук, будет в глазах внешнего мира своего рода справкой об умственной полноценности общества и о гуманности общественного строя.
Академия наук, Парламент, правительственные учреждения – это особые социальные магниты, которые будут вытягивать из всей массы биообъектов те элементы, которые не должны находиться внутри общества.
Мы не стремимся, по крайней мере, на этом этапе, к абсолютной социальной гомогенности создаваемого нами общества. Это процесс более длительный. Сейчас легче, дешевле и эффективнее вытянуть из биомассы эти чужеродные тела и сконцентрировать из в специальных организациях – Академии Наук, Парламенте, некоторых учреждениях культуры, образования и т.д. тогда последующая гомогенизация среды станет более эффективной.
Прежняя система образования разрушена и заменена новой, в которой главное внимание уделяется изучению языка и псевдоистории. Преподавание ненужных физики, математики и прочего, что могло бы делать человека самостоятельно мыслящим существом, постепенно сводится на нет. Постепенность в этом процессе пока еще важна, поскольку большая часть населения получала образование в советское время и их система ценностей во многом остается прежней.

«Очень важную роль сыграли наши добровольные помощники. Прежде всего, это так называемые парапсихологи, экстрасенсы, уфологи и прочее. Эффективность их деятельности превзошла все наши ожидания. Помимо тех их почитателей, которые имеются в любой стране, здесь к ним примкнуло множество вполне нормальных граждан. Это объяснялось тем, что в СССР все это было под запретом. Используя элементарную инверсию и экстраполяцию: «коммунисты все запрещали – и генетику и кибернетику», мы добавляем к этому списку все, что нам нужно (астрологию, парапсихологию и т.п.) и никакие доказательства более становятся не нужны. Население радостно бросилось в «область непознанного». Мы оказали прямую поддержку организаторам «Салонов магии», «Астрологическим центрам», центрам оккультизма, Эзотерическим школам и т.д. Большое значение имела активность религиозных сект любого толка.
Утрата обществом коммунистической идеологии как массового явления была важным моментом в подготовке психики населения к операции гомогенизации, однако, как нам ранее казалось, не самым важным. Оставалась глубинная, подсознательная религиозность.
Исследования Бенджамена Скейта, однако, показали, что подсознательная религиозность как раз и является самым надежным фундаментом для построения гомогенного общества. При этом важным для нас является лишь одно – главенствующая религия не должна находится в прямом подчинении какой-либо церкви, находящейся за пределами территории, на которой проводится эксперимент.
Проблема раскола местной православной церкви, выведение ее из-под Московского Патриархата было нами осуществлено быстро и эффективно, с применением самых примитивных приемов. Помогло то, что при советской власти многие церкви были закрыты, поэтому их возвращение церкви было осуществлено по принципу неравенства, провоцирующего внутреннюю борьбу, рост амбиций отдельных представителей священства и, как следствие, стремление к автокефалии.
Что касается других религиозных конфессий, они либо давно целиком находятся под нашим контролем, либо их региональная деятельность бралась нами под свою опеку.
Впоследствии, духовное окормление паствы оказалось под полным и исключительным контролем с нашей стороны.

Надо продолжать сепарировать общество на тех, кто принимает наши правила игры, и тех кто продолжает сопротивление. Для сопротивляющихся пока еще оставлены русскоязычные школы. Наша цель сводится к тому, чтобы жизнь для сопротивляющейся части населения была не просто тяжела – они терпеливы и выносливы – она должна быть лишена каких-либо перспектив для них и, главное, для их детей здесь, в Молдавии.
Надо было добиться. чтобы они мечтали только об одном – лишь бы наши дети смогли уехать отсюда, а мы уж как-нибудь доживем.
И это нам тоже удалось сделать. К концу девяностых все, кто хоть о чем-то мечтал, кто думал о счастье для своих детей, представляли себе это только как возможность уехать куда-нибудь за границу.»

«Да-а-а, – подумал Андрей, – Может это все и подделка, но как похоже на то, что произошло в действительности».

В описываемое время Андрей был уже взрослым и хорошо помнил, что все «соотечественники», с кем он встречался в то время, навещая еще живших в Кишиневе дедушку и бабушку, думали и говорили только об одном – о загранице.
Они обменивались рассказами о благополучии тех, кто уехал. Неважно куда – в Америку, в Австралию, в Канаду...
Все родители нацеливали своих детей на отъезд. Существовавшие в прежние времена разговоры о склонностях, талантах, о правильном выборе профессии – все это кануло в Лету. Все образование свелось к одному: надо выучить язык (английский) и как-нибудь уехать. Там еще никто не пропал. Все как-нибудь устраиваются.

Неужели весь этот кошмар, все это разрушение высокоразвитой цивилизации, со сложной и и весьма тщательно разработанной системой ценностей, с насыщенной и многообразной жизнью, с талантливыми и разносторонними людьми – все это уничтожалось сознательно!
И все мы были подопытными кроликами! «Биообъектами!» Если это правда. Это действительно страшно...