***
Но вернемся в исходную точку нашей экскурсии и вспомним второго обитателя комнаты – Мирчу Илларионовича Шмиглюка, уже фигурировавшего в одном из эпизодов моего рассказа.
Мирча считался умным,  но, при этом следовало признавать, что ему «не повезло». В чем это заключалось, я не знаю, поскольку на момент нашего знакомства ему еще не было и сорока, он был уже давно кандидатом наук, старшим научным сотрудником.  В основном он тихо сидел за своим столом и читал детективы на румынском языке. Утомившись, он выходил покурить в коридор и охотно вступал в беседы с окружающими, если тема предоставляла возможность кого-нибудь поругать, или каким-то образом что-либо негативно оценить. Стопроцентный мизантроп и пессимист, он не был при этом плохим человеком и никому, насколько я знаю, ничего дурного не сделал.

В следующей комнате сидели Анна Ильинична Бобрышева, Александр Васильевич Леляков и Иван Иванович Жеру. Потом  к ним добавился Игорь Белоусов. Последнюю комнату занимал сам С.А. Москаленко, в ней же каждую среду проходили семинары Отдела.
На противоположной стороне, ближе к дирекции находилась лабораторию Юлии Станиславовны Боярской, жены Святослава Анатольевича, а последний блок из трех комнат занимала шумная компания во главе с популярной в те годы личностью – Анатолием Балашовым. Жили они шумно, весело, там обреталось множество довольно странных людей. Их занятия, кажется,  имели отношение к каким-то программам Президента АН МССР Жученко А.А. Потом все они переехали в новое здание ЦАМ-СКТБ, и в эти комнаты въехал Дмитрий Васильевич Гицу в качестве вновь изобретенного должностного лица: академика-секретаря  Отделения со своей канцелярией.

***
Третий этаж нам интересен лишь избирательно, ибо на нем располагался Институт математики.

Возглавлял этот институт академик Андрунакиевич Владимир Александрович. Человек яркий, талантливый, настоящий ученый-математик со своими результатами в науке, из тех «организаторов советской науки», которые приехали в Молдавию, чтобы создавать здесь институты, лаборатории, начинать научные исследования и выводить их на мировой уровень. И с этой задачей справлялись. К ним относился и Борис Романович Лазаренко, и Владимир Александрович Андрунакиевич, и другие, о которых я, скорее всего, не упомяну в этой книге.

В институте у меня и мох друзей был, конечно, свой, соответствующий возрасту и положению уровень общения: Володя Левченко (он же Лева), бывший тогда ученым секретарем института, Валера Дрюма, чье имя вошло в наименование уравнения! (Так оно и известно специалистам: «уравнение Кадомцева-Петвиашвили-Дрюма». Поверьте, что незаслуженно такое в науке не бывает. )
Иногда с нами, как с друзьями своего сына, общался и сам Валентин Данилович Белоусов – гордость молдавской математической науки, алгебраист мировой известности.

Конечно, вспоминая институт математики трудно удержаться от соблазна рассказать хотя бы  о некоторых из многих нестандартных личностей, его населявших.

Иван Иванович Паровиченко заслуживает, наверное, не рассказа, а исследования. Но я не вправе претендовать на подобный труд. Расскажу лишь один эпизод. Будучи известным математиком, Иван Иванович проводил семинар по некоторым разделам топологии и теории множеств, на который раз в месяц приезжали специалисты в этой области едва ли не со всей страны. Однажды в среду, когда мы всей компанией направлялись в финскую баню, нам в фойе института повстречался Иван Иванович. Было без четверти четыре, через пятнадцать минут начинался тот самый семинар, участники которого уже сидели в лаборатории и ждали Ивана Ивановича – руководителя семинара. Но им на беду, а нам на радость, Иван Иванович поинтересовался, куда это мы идем. Узнав, что мы идем в баню, Иван Иванович страшно возбудился, резким и безапелляционным басом заявил: «Я с вами! Подождите, я сейчас вернусь!» И действительно, через пять минут он вернулся, и мы направились в недавно открывшуюся финскую парную мотеля «Стругураш».
И только потом от одного из участников семинара мы узнали, что за пять минут до начала семинара в комнату ворвался Иван Иванович и в состоянии экзальтации прокричал: «Товарищи! Вы меня извините, но я пять лет не был в бане! Так что я ухожу…»  И ушел.
Большинство людей не считали экстравагантного Ивана Ивановича полностью соответствовавшим понятию психической нормы. Жил он один. Его комната была почти лишена мебели. Множество книг лежало на полу в кучах, и только круги белого порошка ДДТ, демонстрировали, что хозяину не безразлична их судьба, что тараканам и мышам на съеденье он их просто так не отдаст. Из угла в угол была натянута проволока, на которой  в удобной доступности располагался гардероб Ивана Ивановича.  Когда-то он был женат, но его жена – скромная, хроменькая сотрудница того же института, ушла от него к более удачливому сопернику. Им оказался тоже математик и тоже сотрудник института некто К-в. И еще раз употреблю слово «тоже», поскольку К-в фигура столь же необычная, что и Иван Иванович. Некоторое время Иван Иванович недоумевал, восклицая: «Да ведь он, как математик, хуже меня!». Но потом смирился, тем более, что в новой семье родился сын. Рассказывают, что однажды, когда молодая мать ненадолго отлучилась в магазин и оставила спеленатого младенца на попечении отца. Однако, вернувшись, не нашла его на месте. Когда папашу удалось оторвать от математических исследований, он вспомнил, что младенец действительно был, но он так орал, что продолжать исследования было совершенно невозможно.  Пришлось выбросить его в окно. Выглянули в окно, – младенец действительно оказался там, на вершине высокой кучи песка, что и спасло ему жизнь: второй этаж, все-таки!
В памяти свидетелей остался еще один эпизод, связанный с этим человеком. Приходит, как-то, К-в к директору института и говорит;  «Я считаю, Владимир Александрович, что на конференцию в Москву от нашей лаборатории должно поехать пять человек»,  и называет фамилии. Владимир Александрович отвечает, что средств, отпущенных на командировки, осталось столько, что хватит только на троих. «Тогда, – возбуждаясь говорит К-в, – я считаю, что должна поехать вся лаборатория без исключения – восемь человек!» «Но я же вам объясняю, – продолжает убеждать академик Андрунакиевич, – у  института уже нет на это денег. Конец года, все деньги израсходованы…» Возмущенный К-в выходит в приемную, хватает стул, возвращается и с криком: «А тогда такой директор мне не нужен!» швыряет стул во Владимира Александровича.
Опытный академик успел спрятаться под стол, а молодой, высокий и сильный ученый секретарь института успел скрутить и успокоить взволнованного  К-в.
Впрочем, возможно это институтская легенда, и все было не совсем так…

***
На третьем этаже всегда было светло, чисто и тихо. Там никогда не перетаскивались тяжелые приборы, станки или лабораторные столы, что было обязательной частью жизни нашего института. Здесь царила «чистая» наука в своей рафинированной форме: перо, бумага, грифельная доска , стол…  Ну, еще и стул.
Но нам пора уходить и мы здесь больше не задержимся – нам бы только Леву выдернуть, да Дрюму соблазнить – и вперед!
Впрочем, нет! Пусть они  поработают. Сегодня мы не за этим  сюда  пришли. Осмотрелись, прошли по тихому этажу, поглядели на курящих в коридоре математиков, подивившись разнообразию форм разумной жизни, и пора вверх – на четвертый, последний этаж.

На четвертом этаже находился Отдел энергетической кибернетики, в котором обитало немало интересных людей. Для меня самым близким человеком был Валентин Ксенофонтович Римский. Талантливый и красивый парень, математик-программист высокого полета, достигший замечательных результатов, ставший молодым кандидатом, а вскоре и доктором наук. Написал не одну монографию, развил бурную и результативную организаторскую и коммерческую – в лучшем смысле этого слова – деятельность.

Были времена, когда каждую неделю мы с ним ходили в парилку. В основном – на протяжении многих лет! – мы посещали баню на Измайловской. Не  общее отделение, конечно, а  построенный во дворе коммунальной бани кирпичный домик с парной, двумя маленькими бассейнами, и комнатами отдыха. Сложился устойчивый коллектив приятных друг другу людей. Центром компании, ее главным организатором был, конечно, Валентин. Он установил и собирал банные взносы, он  же приглашал и подбирал участников. Первоначальный коллектив состоял из шести, кажется человек. Кроме  Валентина и  меня  в банный клуб входил Кармазин – преподаватель Госуниверситета, очень компанейский и демократичный человек, у которого установились дружеские отношения со своими студентами: Валентином Римским, Сережей Перетятковым и Володей Пацюком, которые и составляли ядро нашего банного клуба. Я приглашал своего друга   Колю Попова. Время от времени к нам присоединялись и другие ребята. Баня начиналась с трех часов и продолжалась, в среднем, часов до восьми вечера. Внимание выпивке и закуске уделялось весьма серьезное, что составляло для меня проблему: я и тогда, и сейчас не люблю сочетать парилку с выпивкой, что бы там ни предписывали русские пословицы и ссылки на авторитеты, типа Генералиссимуса  Суворова. Но не будем снова отвлекаться на банные истории, – мы сейчас  проходим по четвертому этажу физико-математического корпуса АН МССР.

За  спиной остались «энергетические кибернетики», кабинет их предводителя Чалого, комнаты с аналоговыми вычислительными машинами, магазинами конденсаторов и прочей инженерией, и подойдем ко второй лестнице, возле которой стоит застенчиво улыбающийся молодой доктор физико-математических наук, физик-теоретик Александр Голуб. Он вежлив и задумчив, время от времени зажмуривает глаза и смеется. С ним можно потрепаться, а можно просто дать закурить и пойти дальше. Мы находимся в зоне Отдела статистической физики, руководимого Всеволодом Анатольевичем Москаленко, академиком, братом-близнецом Святослава Анатольевича.  У него в отеле имеются две дамы: Мария Еремеевна Палистрант и Лия Зисевна Кон. Есть там также отличные ребята, прошедшие школу Дубны: Гриша Доготарь, Костя Гудима (заведующий лабораторией теории атомного ядра и элементарных частиц), Валя Душенко. Они все меня постарше, все кандидаты наук и мне неприлично называть их так запанибрата по имени, однако академическая вольница, заведенная задолго до нас с вами это, в принципе,  позволяет. Из моих сверстников там Юра Шондин, Виталий Иордатий, Миша Костюк, Дима Николаев, Степа Машник, Миша Черней, Мирча Базнат, Толя Чербу,  …  Все, между прочим, мужики неглупые, интересные, хотя, иногда, и не без странностей, что физикам-теоретикам вполне приличествует.

Валентин Федорович Душенко, несомненно, должен войти в историю науки. Это типичный mad-scientist, только весьма радостного и оптимистического типа. Не смеяться он не может в принципе. Он глубоко и тонко понимает физику, он «не ищет легких путей», а занимается только тем, что ему в настоящий момент интересно.  Мы  познакомились, когда Петр Иванович позвал его в помощь для совместной, как сейчас сказали бы, разборки, с очередным изобретателем.

В те славные времена с изобретателями вечных двигателей и других, полезных для народного хозяйства устройств, поступали весьма вежливо и демократично. Как только такой изобретатель обращался в ЦК с жалобой на черствость и консерватизм ученых, не желающих, либо не способных разобраться в его гениальном изобретении, как на свет рождался циркуляр, направляемый в Академию Наук с предписанием разобраться и дать аргументированный ответ.  В одном из таких мероприятий посчастливилось поучаствовать и мне, хотя основную тяжесть борьбы взяли на себя Петр Иванович и Валентин Федорович.
Субъектом  изобретательства был шофер из Рыбницы, безусловно, нормальный психически и достаточно сдержанный в проявлении своих эмоций. Он вполне толково выступил с докладом-описанием прибора. Им предлагалось устройство в виде вложенных друг в друга емкостей, между которыми весьма сложным образом циркулировала вода, возникали выталкивающие силы, перемещался центр тяжести, в результате чего система, подвешенная на сложных вертлюгах, переворачивалась и процесс продолжался снова, повторяясь до бесконечности.
Аргументы типа «вечный двигатель невозможен» шофер спокойно отвергал, как бездоказательные и просил указать на ошибку в его рассуждениях.  Хитрый, как нам казалось ход: а вы изготовьте это устройство, и приходите с ним снова, шофер отбивал еще легче. Он соглашался и просил предоставить финансирование и технические возможности. Так что, предстоял непростой анализ по поиску именно того места в чрезвычайно сложной и остроумной конструкции, где нарушался закон сохранения энергии. Это оказалось не так уж и просто, хотя, конечно, ошибка была найдена. Убедить шофера, как мне кажется, наши аргументы не смогли, но силу темперамента Вали Душенко он, бедняга,  познал в полной мере, тем более, что продолжалось это дня три-четыре.
Помимо основной работы Валентин Федорович вел кружок астрономии при Дворце пионеров. Там была неплохо оборудованная обсерватория, детки вели постоянные наблюдения, их результаты отсылались в какие-то астрономические комитеты и комиссии, а Валентин Федорович при этом не только руководил ими всеми, не только их обучал и увлекал, но и вел интереснейшие исследования, если я не ошибаюсь, динамики солнечных пятен и их влияния на изменения погоды. В этой области он прославился, как минимум, в двух известных мне случаях. Один из них угодил во всесоюзную прессу. Во время какого-то пионерского научного слета в Москве, куда Валя Душенко привез своих подопечных, он дал интервью корреспонденту «Комсомольской правды», в котором, в частности, заявил, что  через десять дней начнутся небывалые снежные заносы,  и это противоречило официальному прогнозу Гидрометеоцентра. Предсказание Валентина Федоровича сбылось с потрясающей точностью, о чем и было написано в газете.
Второй случай комический. На городском физическом семинаре (был и такой), в присутствии всего авангарда республиканской физической науки, Душенко делает доклад на  какую-то «нормальную» тему, задолго до того, как его исследования солнечных пятен стали кому-либо известны. По ходу его доклада возникла дискуссия, Валентин Федорович  некоторое время нетерпеливо похохатывая, отвечал на вопросы, но в какой-то момент не выдержал, посмотрел на часы и сказал: «Да что я тут с вами время теряю! Мне давно пора за пятнами на Солнце смотреть!» Бросил мел и удалился.
Но снова вернемся в наш институтский коридор. Оставим на закуску цель нашего визита – две комнаты «лаборатории Коварского», и пройдем самый конец. Там находится библиотека и часть книгохранилища, а рядом с ними та самая, ранее упомянутая комната, в которой сидели  Синяк, Ротару и другие, а напротив была комната, в которой располагался электронный микроскоп с Ваней Грозой в придачу.

Теперь вернемся в святая святых: комнату (кажется, 440) в которой сидели одни из самых ярких граждан этой не суверенной страны  по имени Академия наук Молдавии.

Кандидаты наук (по состоянию на конец семидесятых, а впоследствии – доктора): Элеранж Петрович Синявский и Изяслав Аронович Чайковский, аспиранты Валерий Николаевич Чеботарь и Александр Валентинович Белоусов, младший научный сотрудник Евгений Александрович Попов, аспирант Сергей Баранов.

Меня тянуло сюда как магнитом. О каждом из перечисленных я готов написать по отдельному рассказу, однако, надо быть сдержанным.

Начнем по старшинству и, прежде всего, отметим весьма высокий квалификационный уровень первых двух из упомянутых господ, которые во многом стали непосредственными учителями, наставниками и научными руководителями остальным в приведенном списке. Элеранж Петрович, более известный среди своих сверстников, как Элик – сама доброта, отзывчивость и скромность, достигшая немыслимого уровня демократизма. Он был научным руководителем Кеши Белоусова, потом его коллегой и постоянным соавтором, а нам всем добрым старшим товарищем, приятным собеседником и собутыльником.
Прошу учесть, что последнему виду содружества я никогда не придавал и не придаю сколько-нибудь негативного оттенка.  
Вы сперва найдите себе достойных собутыльников, а потом будете вешать ярлыки!

Но пойдем дальше. Изяслав Аронович, более известный, как Изя, человек уж и вовсе незаурядный.

Позволю себе, в качестве литературного приема, говорить о нем далее, как об Изе. (Не могу удержаться, чтоб не вспомнить, как в Молдавии  начала девяностых ввели новые официальные нормы записи паспортных данных с учетом национальных особенностей и традиций. На следующий день после их опубликования, сияющий Изя, встретив меня в коридоре, потребовал: «А ну, обратись ко мне, как положено!» Поскольку  Указ мне уже был знаком, я не сплоховал: «Изяслав бен Аарон!» Напомню, что в соответствии с этим Постановлением, имена и отчества оставались у русских, у молдаван осталось только имя, а евреям предписано было именно так образовывать свое наименование. Вскоре, к сожалению, этот забавнейший из Указов пробуждающегося самосознания был упразднен.) Человек образованный и начитанный, любитель и знаток литературы, в частности, поэзии, человек, «вращающийся в литературных кругах», Изя всегда и во всем являлся источником информации и цензором. Он был весьма политизированной личностью, придерживающийся либерально-демократических взглядов романтического периода шестидесятничества.  Характерный эпизод, якобы произошедший с Изей, пересказываю с чужих слов.

 Придя  утром на работу,  Изя врывается  в комнату (не в ту, которую я описываю, это происходило намного раньше), бросает на стол свой портфель и с пафосом восклицает: «Не могу работать! Щаранского посадили!» На что, якобы, сидевший в той же комнате завлаб  В.А. Коварский, оторвавшись от своих бумаг, произнес: «Если вы, Изя, из-за каждого жида будете бросать работу, мы далеко не уедем»5.
Кстати, тот же Виктор Анатольевич, увидев у Изи дома превосходную и довольно большую библиотеку, с некоторым возмущением спросил: «И что же, вы все это читаете? А когда же, в таком случае, работать?»

Вообще Изя был настоящий «Патэ-журнал». Когда он возвращался из командировки в Москву, у него всегда было множество сведений о всякой культурной и околокультурной жизни столицы. Он привозил множество сведений и сплетен из жизни московских театров  и литераторов, кинематографистов и научных работников. Это сейчас подобной информацией переполнены газеты, журналы и телевизионные каналы, а тогда мы жили в строгости  и в режиме дозированной информации. Мне с ним всегда было очень интересно, несмотря на достаточно глубокое, по всей видимости, несовпадение взглядов на некоторые жизненные и политические ценности. Он часто бывал остроумным и едким, категоричным и несправедливым в своих оценках, но он никогда не был скучным. Его шутки, его мнения, его оценки сопровождают меня вот уже много лет, хотя  он уехал в Израиль почти десять лет назад, и мы с тех пор не виделись. Он умел ценить и чужой ум, и чужой талант, хотя и в этом никогда не стремился к объективности.  Если бы он  изложил свои взгляды на нашу жизнь, на нашу историю, высказался бы о событиях культурной жизни того времени, о людях, с которыми приходилось сталкиваться, это было бы чрезвычайно ценным, концентрированным и обостренно точным выражением определенной системы ценностей, которой придерживались весьма широкие слои кишиневской, даже более того – советской – интеллигенции. Может быть, он нас еще  и порадует этим.
Перед отъездом в Израиль, в академической многотиражке было опубликовано интервью с Изей Чайковским. В нем было два, заслуживающих внимания, момента. Первый, это ответ на вопрос корреспондента «почему же Вы, доктор наук, у которого все есть, уезжаете из Республики?» Ответ был таков: «Потому, что мой сын никогда не сможет стать Президентом вашей Республики». Второй забавный момент заключался в том, что в заглавии интервью, задуманном как «Ученый, человек…», были, по вине типографии, пропущены знаки препинания. Поэтому получилось так: «Ученый человек».
Так с прозвищем «ученый человек», Изя и проходил последние недели перед отъездом.

Следующий замечательный «ученый человек» из этой магической шкатулки под названием «комната 440», конечно Женя, Евгений Александрович Попов. Человек с внешностью киногероя: высокий, статный, с благородной седой шевелюрой и правильными чертами лица, он не стал звездой экрана, хотя и снимался в кино.

Вершина его карьеры, это роль Котовского. «Как?» – спросите вы, и  уточните, не имею ли я в  виду фильм режиссера Файнциммера? Ведь там Котовского играл Николай Мордвинов? Вы правы, отвечу я, но не в этом фильме, снятом в 1943 году, прославился Женя. Речь идет о другом кино, название которого для нас не имеет значения, и вы сейчас поймете почему.

Снималась сцена в Одесском оперном театре, куда, во время представления входит Григорий Иванович Котовский. Камера установлена в центральном проходе в метре от пола и смотрит на сцену. Из-за камеры появляются ноги в сапогах и галифе, которые мерно и гулко шагая в установившейся тишине, шествуют в сторону сцены, вводя в рассмотрение кинозрителей роскошный кавалерийский зад знаменитого командарма. Все.

Именно в этой сцене задницу  исполнителя главной роли дублировал Е. А. Попов и справился с этим блестяще. Его модельный зад тем самым прославлен в веках!

Женя знал и любил кино по-настоящему. Именно он обеспечивал просмотры интересных фильмов в институте, организовывал «зал трудного фильма» и киноклуб «Синема», именно он договорился в Союзе кинематографистов о допуске активистов клуба на, так называемые, информационные просмотры. А такая возможность в те времена ценилась очень высоко:  показывали новые отечественные и  зарубежные фильмы, в том числе не приобретаемые для проката в СССР.
Мягкость  характера, близкая к безволию, доброта, похожая на инфантильность, смятение ума, опасно приблизившееся к неопределенному состоянию психики бросали Женю из стороны в сторону, не позволяя ему добиться сколь-нибудь осязаемого результата во всех своих начинаниях. Он был легкой, но не интересной добычей для «ловцов душ» любого толка, но при этом, на мой взгляд, оставался человеком безвредным, хотя покойный Кеша пикировался с ним все время и, пожалуй, крепко его недолюбливал.

Прежде чем покинуть четвертый этаж, постучим в стену – там, в соседней комнате сидит Олег Седлецкий. Человек не без загадочности, однако, несомненного, незаурядного таланта во всех вопросах, касающихся радиоэлектроники, а впоследствии, и программирования. Стук в стену означает, что Олег должен поднять телефонную трубку: на три комнаты был один телефонный номер. Трубку он поднимет и мы его поприветствуем.

Серега Баранов. Произнесешь эти два слова, – и сразу станет весело и смешно. Его невозможно представить просто веселым – он бывает только хохочущим от веселья!

Серега, как  и знаменитый литературный герой Йозеф Швейк, способен был по всякому поводу выдавать поучительные, или забавные истории. Вот один такой случай.

Однажды Серега для удобства перелистывания какого-то большого, необходимого для работы количества страниц журналов, надел на руку резиновую перчатку. Это осталось бы незамеченным, если бы не странный фасон этой перчатки – она была почти по плечо длиной, как у светских дам конца прошлого века,  и имела только два отдельных пальца – большой и указательный, как у снайперов времен финской войны. На естественный вопрос – что это такое, Серега ответил, совершенно не собираясь шутить: «Это вагинальные перчатки». После этого, конечно, работа остановилась, и он подробно, временами под истерический хохот присутствующих, рассказал об особенностях ветеринарии и животноводства, поскольку это были перчатки из арсенала ветеринара, и предназначались для осмотра коров. Попутно нам Серегой был задан вопрос: «Вы что, не знаете, что такое вазектомированный бык-пробник?» Мы не знали, и я не упущу возможности познакомить читателей с этим понятием.

Как известно, в промышленном животноводстве применяется искусственное осеменение животных, в частности, коров. Технически эта процедура не представляет особой сложности и всем, более или менее понятно, как это делается. Но не все знают, что для успеха необходимо особое состояние коровы, которая ничем его не выказывает. У животноводов-селекционеров генетический материал племенного быка хранится  в пробирке, но определить благоприятный момент сами животноводы не могут. То, что корова готова к осеменению, знает только живой, здоровый бык. Он это, буквально, носом чует, и немедленно стремиться исполнить предписанное природой. Поэтому пришлось  разработать следующий прием. В стадо коров выпускался бык, который быстро устанавливал, какая именно корова нуждается в его услугах, и, в знак любви, забирался на нее передними ногами.  Чтобы бык не смог произвести нежелательных для селекционеров скрещиваний, его заранее подвергали операции, в ходе которой ему подрезали некоторые мышцы (вазектомия), после чего  бык, не утрачивая полового инстинкта, лишался чисто технической возможности оплодотворения. Это давало животноводам выигрыш во времени, в течение которого, они успевали этого несчастного вазектомированного быка-пробника отогнать, и оплодотворить жаждущую любви корову первосортным материалом из пробирки.
Вот такая жуткая, но поучительная,  история из коллекции Сергея Баранова.

***
Вот и описан последний, четвертый этаж Института, но мы еще не уйдем, поскольку в те времена, нам принадлежала еще и крыша! Мы ходили туда покурить, поболтать, полюбоваться панорамой Кишинева, который с высоты холма и высоты Института расстилался перед нами во всей своей красе…  Там были у нас и стулья, и навес, защищающий от дождя. Там мы проводили целые дискуссии, настоящие семинары на темы, не предназначенные для посторонних ушей, именно там охватывало нас настоящее, сильное ощущение жизни, молодости, собственной силы и прекрасного будущего. Видимо, у высоты есть особое свойство, пробуждающее у всех людей особые, романтические чувства.

Но у всего есть конец, и нам пора спускаться вниз, пробегая по  «третьей» лестнице, мимо курящих на лестнице третьего этажа ребят из института математики, потом мимо курящих на втором этаже ребят из «лаборатории Малиновского», потом промчимся мимо первого этажа, чтобы оказаться в самом таинственном месте Института – подвале!

Здесь темно и весьма необычно. Во-первых, пол подвала: он сделан из отдельных плит, которые слегка покачиваются и постукивают при ходьбе. Это, так называемый, фальшпол, а под ним пространство для различных коммуникаций – кабелей, труб и прочего. Во-вторых, – потолок: он просто-напросто являет собой переплетение всевозможных труб и проводов, причем он расположен довольно низко, – можно достать рукой. Справа и слева расположены шкафы и двери в лаборатории, так же, как и на верхних этажах. Подвалом я, конечно, назвал эту часть здания несправедливо – это, все-таки, цокольный этаж: в каждой комнате имеются полноразмерные окна, просто уровень пола ниже уровня земли.

В подвале – я буду продолжать его так называть по привычке – много всего интересного.

Первый, к кому мы зайдем в гости – Боря Филипп. Он биолог, кандидат наук, работает в «лаборатории Коварского», где занимаются также и  биофизикой. Здесь же рабочая комната, в которой Боря Филипп ставит какие-то эксперименты. С ним можно долго и неторопливо побеседовать на самые разные темы, он расскажет немало интересного о биологии в целом, и о сельском хозяйстве в частности.

Потом мы посетим Женю Мурашова – институтского фотографа, человека, напоминающего своей демонстративной  независимостью Соломона из «Степи» Чехова. С ним нам тоже будет приятно и интересно поболтать на самые разные темы – от мировой политики, до институтских сплетен.

Потом мы надолго зайдем в комнату, относящуюся к Отделу Святослава Анатольевича Москаленко. Здесь работает группа «экспериментаторов», изготавливающая лазер с перестраиваемой частотой. В состав группы входит Валя Чумаш – несколько самонадеянный «молодой ученый», безоглядно «делавший карьеру», Юрка Шекун – мой давнишний близкий приятель, Игорь Добында – замечательный молодой человек из весьма уважаемой в Молдавии семьи, потом к ним присоединится ненадолго Игорь Раздобреев. Все они пообтерлись в качестве стажеров на физфаке МГУ, в лаборатории Р.В. Хохлова, поэтому полагают себя находящимися на самой передней линии науки: они делают пикосекундный лазер!
У них действительно очень интересно, и уровень того, что они делают, действительно весьма высокий, и ребята они, в самом деле, отличные. У них можно согласится попить чайку, а потом уйти – причем Игорь Добында обязательно что-нибудь подарит: фонарик, лампочку, плакат по технике безопасности – хоть что-нибудь! Он очень добрый и хороший парень, к тому же воспитан так, что гостя надо одаривать. Но не будем злоупотреблять гостеприимством, и пойдем дальше. Дальше будет еще одна из комнат «лаборатории Бологи», в которой сидит наш добрый товарищ Слава Сюткин. Если в комнате нет некоего ископаемого ублюдка по имени Дима О-ов, можно и поболтать. Если же упомянутое существо там, лучше пойти дальше и заглянуть к Шкурпеле («лаборатория Паршутина»), там хотя бы чисто.

Последний объект в подвале – мастерские. Это несколько комнат с разнообразными станками – токарными, сверлильными, шлифовальными и т.д. Мне, как и остальным теоретикам, там бывать не приходилось, а вот для остального большинства сотрудников это место очень важное и знакомое.

За пределами нашего внимания остались: склад, стеклодувная, комната, в которой работала установка по получению жидкого азота, комната с большим электромагнитом, позволявшим «радауцановцам» изучать эффект Холла, а также еще множество других комнат, о которых я ничего не помню, либо ничего вообще не знал.

Ну, вот и все. Пора на выход – там, за пределами института  распростерся наш удивительный город, о котором хочется вспоминать и вспоминать…

С Ф Ы Р Ш И Т6


5 Хочу подчеркнуть, что, в данном случае употребление резкой лексики не связано с проявлением антисемитизма.  Виктор Анатольевич был, безусловно, лишен этого чувства.

6 "Конец" (молд.)


Ноябрь 1999 г. – сентябрь 2000 г.