***
На пересечении Пушкина и Киевской Владимир Васильевич остановился, пропуская, редкий, в общем-то, транспорт.
Когда-то на этом углу из ныне стоящих зданий была только бывшая гимназия, да и то, если уж быть точным, левое крыло к ней пристроили уже при советской власти. А всего остального и в помине не было: вместо Дома Печати был длинный ряд одноэтажных домишек с магазинами. Среди них был, например, книжный магазин подписных изданий. А на углу по диагонали за высокой чугунной решеткой располагался сад, спортивные площадки… Когда-то вся эта территория называлась "митрополией". Теперь тут правительственные здания и огромный концертный зал, при строительстве которого, как упорно твердила народная молва, Первый Секретарь Партии украл люстру.
Сейчас это звучит как бред, а раньше вызывало многочисленные разговоры. Крал он, или нет, теперь уж все равно, а вот музыкальная жизнь в городе была по настоящему полноценной.

Владимир Васильевич помнил, как он сам ехал на концерт Эдди Рознера вися снаружи троллейбуса, уцепившись за открытое окно, – вот как был переполнен транспорт, идущий в сторону Озера!
Рознер выступал в Зеленом Театре на Озере – какой же это был ажиотаж! Володя особенно запомнилось, как знаменитый трубач вышел на авансцену и, без объявления очередного номера, приложил к губам мундштук, запрокинув назад голову, проиграл первые такты: ля-ля, фа-ля… – и зал затопал, засвистел и заорал: "Сан Луи!"
Да, это было счастье. Хороший джаз и раньше, и теперь услышишь редко. Теперь, правда, много доступных и высококачественных записей, но живьем редко что хорошее попадается. Раньше у нас в городе был свой шикарный биг-бэнд под управлением Шико Аранова: "Соло на саксофоне – Гарри Ширман!" Да, были времена… Даже незамысловатая песенка руководителя оркестра "Не я один ому виной"3, сейчас вспоминалась и как музыкальный шедевр, и как глубокое философское раздумье.
Кого только ни довелось увидеть и услышать в те славные, мистически бескорыстные годы молодости, времена веры в счастье и справедливость, в светлое будущее.
Здесь побывала знаменитая Има Сумак – голосина в четыре с лишним октавы. Она демонстрировала странные вокальные произведения, в которых была и музыка, и звукоподражание: шум дождя, звуки джунглей.
Здесь побывал и великий маг Вольф Мессинг, и "сам Марсель Марсо", и Жильбер Беко, и Джерри Скотт… В зале филармонии, подходы к которому ныне заросли травой, играли Ойстрах, Рихтер, Коган, Гилельс, Мравинский, Светланов, Кондрашин, многие другие, причем не по одному разу.
Безжалостна, видать, была тоталитарная система к художникам: играли не там, где больше заплатят, а где укажут.
А нам-то и хорошо – всех видели!

Рихтер крадучись выходил из-за кулисы и, не успев сесть, начинал играть…

***
На концерте джазового трио во главе со знаменитым пианистом-виртуозом она вдруг, во время исполнения "Души и тела" Грина потянула за руку: "Пошли. Мне надо в туалет".
И я пошел за ней, пригибаясь, чтоб меньше мешать сидящим сзади.
Мы вышли в тот предбанник, что справа, если выходить из зала в фойе. Она повисла на мне сразу же, как только я закрыл дверь зала, и забормотала "Пошли-пошли-пошли…"
Мужской и женский туалеты располагались рядом, словно сомнабулы, мы втащились в пустой женский, где мне пришлось применить усилие, чтоб дотащить ее до кабинки – вдруг, все-таки, кто-нибудь войдет, хотя музыкант продолжал свое волшебство.
Звуки его рояля проникали сквозь стены, уходили прочь, всплывали над Филармонией, заполняли Город.

***
Все они здесь живут и поныне: этюды Шопена, сонаты Бетховена, концерты Рахманинова, симфонии Чайковского, вальсы Свиридова… Вся музыка мира невидимыми тончайшими нитями и волнами неслышимых звуков обволакивает пространство над Городом, мгновенно отзываясь на вдруг зазвучавшую мелодию сердца, продолжая тему, захватывая душу и унося ее прочь в нематериальный мир чувств и эмоций!

Только здесь, в этом особом переплетении пространств разных эпох, миров, и цивилизаций первые звуки «Аdagio» способны унести вас в такие дали и высоты духа, куда вы никогда не доберетесь, слушая те же звуки в другом месте! Вознеситесь над ночным Городом, прислушайтесь, и вы услышите Альбинони, вместе с ним вы прольете и свои слезы, и они вольются в общий поток слез горечи, и слез счастья, которыми пропитана земля моего города, вы вдруг осознаете бесконечность мира и бесконечность всех его проблем, тщетность наших неуклюжих усилий и бесцельность жизни, и Город примет ваши слезы, и ответит вам эманациями мудрости и любви тысячелетнего доброго и мудрого Отца…

А когда с небес снизойдет легкий, пушистый снег, давая земле прохладу и влагу, вы услышите «Аve Maria» Шуберта, божественное меццо-сопрано переполнит ваше сердце волнением и готовностью к страданию, благодарностью и любовью. Но, что это? Тот же голос, полный любви и скорби уже поет другую мелодию – Глюка: это вы воспарили над кладбищенской землей, – так Город вечно молит Бога о спасении душ усопших…

Добавьте и вы свой вздох и частицу своей души в эту величественную скорбь и пусть несет вас неведомая сила дальше, пусть Город качает вас на своих волнах, погружая то в скорбь и грусть, то в радость и бесконечный танец! Танец, от которого никогда не устаешь, ибо танец – есть, вы в танце – есть, а вашего неуклюжего устающего тела – нет! Вы во власти деревенского свадебного оркестра: бесхитростная скрипка, глухой барабан, переливчатая труба и органо-подобные цимбалы – вот что заставит вас раствориться в движении, стать движением и танцем, позабыв обо всем: и о горестях, и о радостях, и о плохом, и о хорошем. Не будет ничего: только бесконечная пустота танца и музыки!

И вы переплываете из танца в танец, вы уже кружитесь в безумном, страстном вальсе, вальсе-катастрофе: это волшебник-Хачатурян, это Озеро, это первая любовь!
Жизнь кончена! Дальше – ничего!!!

И снова снег, вечность…

Лето не бывает вечным, вечна – зима.

Но – нет!

Зелено-золотой луч взметнулся ввысь – это снова Вечный Эдди приложил к губам мундштук и попробовал первые звуки «Sent Luis»: жизнь продолжается, она бесконечна, как беспределен Город, как непрерывна его память обо всех: о великих артистах и музыкантах, игравших на его сценах, о зрителях, приходивших на их концерты, о тех, кто оставался дома, о тех, кто работал и отдыхал, учился и учил, лечил и болел, спал и пробуждался, страдал и утешал, смешил и хохотал, убивал и рожал… Город помнит всех и обо всех неустанно поет свою музыку: услышьте ее!

***
Вот и наша красавица-площадь!

Все в ней прекрасно, все соразмерно: длина и ширина, высота окружающих зданий, кроны деревьев, перспектива центральной улицы, периодически называемой именами нужных в настоящий момент царей: Александровская, проспект Ленина, булевардул Штефан чел Маре ши Сфынт.
Идеологи всех времен просто помешаны на переименованиях улиц. Жаль, конечно, что улица сама себя защитить не может. Она продолжает жить своей жизнью, держа на себе дома, фонари, деревья, телеги, трамваи, машины…
Улицы, как правило, меняя свой облик, живут долго: молодые тоненькие деревца становятся старыми, растрескавшимися богатырями, на смену домишкам и заборам приходят большие здания, мощеная дорога меняется на асфальтированную и каждое новое поколение прохожих считает доставшийся ему облик единственным, а улицу своей. Ее имя входит в обиход тысяч людей, каждый становится – и на всю жизнь! – парнем "с Болгарской", девушкой "с Измайловской", имя улицы путешествует по всему миру на почтовых конвертах, красуется на табличках, начертано на планах города. Но приходят новые политики, а с ними шлейф идеологов, историков и прочей челяди. Начинается помпезная спекуляция символами, фактами, именами, событиями и улицы выполняют роль жертвенного агнца, – их опять переименовывают! Зачем? Ну, помимо идеологической болтовни и манипуляций сознанием населения эта процедура позволяет украсть из казны немалые средства. А если вам доведется где-либо увидеть бескорыстную смену власти, постарайтесь сообщить об этом всему миру – это будет подлинной сенсацией!
Улицы и город благополучно переживут еще много переименований. Их суть, их облик от этого мало зависят, а все возрастающий список имен если кого и характеризует, то политиков и их обслугу, вечно жаждущих хоть как-то вляпаться в историю.
Да и, в конце-то концов, даже у человека бывает несколько имен: Александр, Алекс, Алик, Саша, Саня, Санек, Сашко, Шуня, Шура, Шурик – и все это один и тот же человек. Даже фамилии, и те меняются: например, Владик Гольденберг перевел свою фамилию на русский и стал Златогоровым, а девушки и вовсе регулярно берут фамилии своих мужей.

Вот он строгий, скромный деловой "Белый Дом" местного значения. Казалось, еще недавно, здесь стоял элегантный памятник Ленину, окруженный земляным валом и высокими туями, из-за которых виднелись остатки здания митрополии и брезентовый верх шатра проезжего цирка, слева на возвышении царил синий деревянный ресторан "Дойна", где можно было не только выпить, но и потанцевать… Иногда его называли "Шайба", особенно когда перенесли в другой район и собрали заново – рядом с кинотеатром "Искра"…
Нет уже ни того, ни другого, ни третьего…
Из западного угла площадь осеняет святым крестом мудрый и славный Господарь Стефан Великий, Штефан чел Маре, Stephen the Grate. Раньше к его пьедесталу была прикреплена табличка с надписью, возвещавшей, что "Мужественный в опасностях, твердый в бедствиях, скромный в счастье…он был удивлением государей и народов, с малыми средствами творя великое". Прекрасные слова! Заслужить их – великое счастье и большая честь, тем более, если исходят они от русского, коим является сказавший их Николай Михайлович Карамзин, а не молдавского писателя-историка.
В этом, впрочем, удалось усмотреть и обиду – чего это, какой-то там чужак, хоть бы и писатель, будет похваливать нашу гордость и нашу славу?
Ну, что ж, резонно. Во всяком случае, наверное, не все русские согласились бы, чтоб на памятнике, скажем Сталину, были высечены слова Черчилля: "Большое счастье для России, что ее… возглавил гений И.В. Сталин. Он был выдающейся личностью… Он принял Россию с сохой, и оставил ее оснащенной атомным оружием!"
Так что, пусть стоит величественный и прекрасный образ созданный Александром Плэмэдялэ в том виде, в каком он был поставлен в 1927 году. Да и вообще, памятники – не агитплакат, у них есть еще и эстетическая функция.
Вот триумфальная Арка Победы – полтораста лет тому назад русские, гордые своей победой над турками соорудили этот символ торжества и повесили в нем четырехсотпудовый колокол, дабы напоминал потомкам…
О чем?
О бесконечной череде войн? О реках крови и потоках слез? О тщетности усилий навязать счастье? Об искренности простых воинов, отдавших свои жизни за свободу братьев по вере? О не родившихся мальчиках и девочках? О подлости, корыстолюбии и лживости правителей и политиков? О жизни? О смерти? О вечности?

***
Апрель был солнечным и теплым. Казалось, что пора уже не только загорать, но и купаться.

"Мама, мама это я дежурный, я дежурю по апрелю…"

Она предложила через неделю, когда ее родители уедут куда-то далеко и несколько дней будут в дороге, смотаться на три дня в Одессу, к морю

– А где мы там остановимся?
– Ой, господи, да найдем что-нибудь. Снимем комнату.
– А, может, лучше в Затоку? Там столько пустующих пансионатов…
– Ну, нет! Там из-за лимана грязно, и пока еще никого там нет. Да и вообще, дыра.


Дизель-поезд за три часа и три рубля проносился над землею древних скифов и киммерийцев, тиверцев и уличей, готов, гуннов, волохов, римлян, турок, русских, украинцев, молдаван, румын, пересекал древний Тирас и древние степи, сотрясал миллионы миллионов людских косточек, покоящихся под покровом трав, кустарников, перелесков, садов, виноградников, сел, поселков и городов, и грохот его затихал лишь в утробе Одесского вокзала, где в центре зала ожидания плавал в фонтане настоящий золотой карп.

Пятый трамвай шел от вокзала в сторону моря.

На переднем сидении две старушки: русская в платочке и еврейка с непокрытой головой и наполовину красными, наполовину седыми волосами. Обе с авоськами. Видимо, едут с Привоза.
Еврейка спрашивает:

– Скажите, в апреле тридцать, или тридцать один?
– Тридцать, – отвечает русская.
– Ровно тридцать? – переспрашивает еврейка.

Да, читатель, вы бы до такого уточнения не додумались, я тоже. Но бабушки продолжают разговор.

– Так когда же в этом году пасха? – спрашивает еврейка.
– Двадцать первого.
– Наша или ваша?
– Православная пасха двадцать первого, – терпеливо отвечает русская бабушка.
– А наша? Наша, значит, четырнадцатого?
– Наверное…
– А какое же сегодня число?
– Одиннадцатое…
Одессу взяли, – неожиданно реагирует еврейская бабушка и надолго замолкает, видимо, погружаясь в воспоминания. А ведь и есть что вспомнить, – кто только не "брал Одессу" на ее памяти…

А потом был Приморский бульвар, пушка, которая не выстрелила и на этот раз, ночной Луна парк, огни и шумы порта, страх, что кто-то заметит, апрельский холод и струйки пота по лбу, по щекам, по спине…

***
Владимир Васильевич решил здесь, возле старого универмага, пересечь Пушкина и, парком выйти на Центральный луч. Пока ждал зеленого сигнала светофора, поглядывал на противоположную сторону, где, некогда собирались футбольные болельщики.
Эх, ну и времена были! Ведь наша команда играла в высшей лиге чемпионата СССР! Мы видели всех звезд – Яшина, Боброва, Воронина, Метревели, Численко, Цинклера, Мунтяна…
Да, мы знаем, что такое одновременный выкрик тридцати тысяч глоток – это было слышно по всему городу!
В день матча перекрывалось движение в центре, транспорт шел только в сторону стадиона, после окончания матча Бендерская, Измайловская, Подольская, Щусева, Болгарская – все превращались в мощные пешеходные потоки, пока тридцать тысяч зрителей не разойдутся по домам. Все винные подвальчики, все рюмочные, пивные, буфеты, продовольственные отделы магазинов – все испытывали колоссальную перегрузку, торговля захлебывалась от покупателей…
Зеленый сигнал и поток пешеходов вернули профессора Смирнова в сегодняшние времена.
Когда-то у входа в Соборный парк рос огромный перистолистый вяз. Его мощный ствол окружала круглая скамейка. На ней полагалось сидеть старичкам и читать газеты, купленные в киоске. Вязу было более ста лет, когда пришлось его, засохшего, выкорчевать, а скамейку уничтожить. Но в парке оставалось еще немало старых деревьев, да и новые вырастали не хуже.
Сколько же лет прошло с того дня, когда его вместе с одноклассниками приводили сюда что-то расчищать, собирать мусор, вскапывать…
Помнится, тогда было очень много ворон и воробьев.
Вороны совершали ежедневные миграции. Утром улетали куда-то в сторону Долины Роз, покрывая небо огромной стаей, и перелет этот продолжался несколько минут, потом вечером все повторялось заново, – вороны возвращались на ночлег. Рассаживаясь по деревьям, они громко и сварливо каркали дружным хором, бомбили прохожих, да так, что асфальт становился сплошь белым от их засохших испражнений.
Горе тому, кто осмелится пройти под деревьями в эти минуты.
Что касается воробьев, то стоило, даже не глядя, бросить камень в крону дерева, и вы обязательно попадали в воробья: он вместе с камнем падал на землю. Воробьев было одно время принято уничтожать, по улицам ходили пацаны, нанизывавшие убитых воробьев на веревку в виде ожерелья.
Дело в том, что с воробьями, как раз тогда, боролись китайцы. Они подсчитали, сколько пшеничных и рисовых зерен съедают китайские воробьи и решили от них избавиться. Способ избавления был чисто китайский: все китайцы одновременно начинали палками стучать по стволам деревьев, пугая несчастных воробьев. Воробушки от страха не садились на деревья и летали, пока не падали замертво. Этот кошмар охватывал всю китайскую страну! То есть одновременно все китайцы выходили на улицы и стучали, отпугивая воробьев. Кончилось это весьма поучительно. От воробьев китайцы таки избавились почти полностью – упорства этому народу не занимать. Но тогда, почувствовав волю, расплодилось множество гусениц, тли, мошкары и прочего, что уничтожило посевы с гораздо большей эффективностью, нежели это могли сделать воробушки.
Так, благодаря китайцам, весь мир на наглядном примере, воочию убедился, как неустойчиво равновесие природы, как легко его нарушить.
Воробьев-то, однако, уничтожать перестали, а вот друг с другом пока не разобрались. Все время одни люди начинают вытеснять "со своих лужаек" других людей, и нет этому конца.
Вороны куда-то теперь подевались, во всяком случае, их осталось очень мало. Зато расплодились горлицы египетские, – раньше их было очень мало.
Ч?дные, нежные, красивые птицы.

Собор белел сквозь деревья. Кстати сказать, его довольно трудно было фотографировать: он такой белоснежный, что в обычный, даже пасмурный, день, снимая кого-нибудь на его фоне, приходилось давать выдержку не более 1/250 секунды. Иначе получалась передержка.
Под Новый Год на площадке перед Собором, – там, где теперь восстановленная колокольня, – раньше устанавливали огромную ёлку. Ёлку привозили с Карпат. Вокруг работали фотографы с фанерными задниками, раскрашенными традиционными зимними сюжетами с Дедом Морозом, Снегурочкой, санями и лошадками…

"Сание ку зургэлэй…4"

После запуска первых спутников на фанерном небе стали обязательно рисовать Спутник, – это пользовалось спросом. Популярными стали многочисленные кафе "Спутник", по радио шла юмористическая передача "Веселый Спутник", а потом были Белка и Стрелка, а потом – Юрий Гагарин! И уже много позже у космонавта Волынского обнаружился родственник в нашем городе – дядя Юзя, работник типографии. По местному радио и телевидению тогда об этом много говорили и показывали, как дядя Юзя звонил своему знаменитому троюродному племяннику: "Алло, это Звездный Городок? – Это дядя Юзя …".

Владимир Васильевич шел по аллеям парка, и на душе было легко и спокойно. Он любил все, что его окружало, он любил этот город больше всего на свете, ему он отдал все, что мог отдать, и, все равно, получил он от города и от людей намного больше.
Город с мудростью и терпением Просветленного Мастера, живущего уже много сотен лет, оберегал и ласкал, обогревал и охлаждал, прощал и научал мудрости, показывал красоту и уродство, открывал добро и зло, скорбел и сострадал, расцветал и ветшал, он был вместе со своими жителями и в миг зачатия, и при рождении, он проживал с ними все трудности жизни и принимал их в себя после смерти.
Город прощал измены и продолжал питать добротой память и души даже тех, кто его покинул, наполняя их жизнь высоким нравственным чувством и на далекой чужбине, он утешал проклинающих его, пребывая гордо и спокойно в вечности, продолжая источать любовь ко всем, кто жил в нем, кто позабыл его.

***
Ответь, разве мало тебе того, что даже сейчас видят твои закрытые глаза? Почему тебе нужно еще и осязание? Зачем твоим губам розовая мочка этого уха? К чему запускать пятерню в эти прекрасные волосы и ощущать в ладони тяжесть запрокинутой головки? Какая сила влечет твои пальцы на упругие ускользающие вершины, что ищут они в потаенных ущельях?

***
Владимир Васильевич уже обходил Собор, вспоминая, как когда-то, вроде бы, не так давно, на этом месте располагалось популярное кафе "Холодок", как услыхал:

– Владимир Васильевич!
– О, Валерий Михайлович!

Его окликнул сидевший на садовой скамейке Валерий Михайлович Почапский, доцент Политехнического института.

– Никак, в Храм? – Спросил Валерий Михайлович.
– Да нет, я просто…
– А я, признаться, стал захаживать… Ну, как вы?
– Да, по-прежнему.
– На пенсии? – допытывался Почапский.
– Нет, работаю пока…
– Молодец. Да и выглядите вы, дай-то бог каждому! Как супруга?
– Давно же мы не виделись, Валерий Михайлович. Я уж почти два года, как овдовел.
– Ай-яй-яй, какая цветущая женщина была! Как же так?
– Рак…
– Упокой, Господи душу ея! Мир ее праху!
– А вы-то как?
– Да я на пенсии…
– А дети как?
– Ничего, Слава Богу… Сын со своей семьей в Ленинграде, живут нормально. Он работает коммерческой фирме, программист, зарабатывает хорошо. Правда, науку пришлось бросить, а то был бы уже доктором, – он же в физтехе работал, у академика Захарченко. А дочка здесь… Она же вышла замуж за сына Кройтору, который в ЦК курировал здравоохранение…
– Ну, и как? Они с вами живут?
– Да нет, мы с женой сами живем, а она, скажу вам по секрету…Ведь чуть не половина аптек в городе теперь им принадлежит… Так что, грех жаловаться, – и за границу ездят, и машина у них, и дом – полная чаша. Так что, нечего бога гневить, все нормально… А вы все там же работаете?
– Да, я в той же лаборатории, ну и в Политехе на пол ставки профессора.
– Хватает?
– Мне одному, в общем, конечно, хватает, хотя, если назвать вещи своими именами…
– Ой, и не говорите… Мне моей пенсии не хватит, чтоб заплатить за квартиру! Если б зять не помогал…
– Валерий Михайлович! – к ним приближалась рыжая старуха в красной мини юбке, зеленой с фиолетовыми полосами блузке и желтым тюрбаном на голове.
– О-о-о, Мирра Яковлевна! Присаживайтесь, дорогая!
– Мерси. Я сегодня вас с утра вспоминала, а где же Мурочка?
– А она дома осталась, что-то голова у нее заболела…
– Да, с погодой что-то ужасное! Здесь ужасный климат. Вчера Сильва звонила, у них великолепная погода! В Калифорнии…
– Ну, я пожалуй, пойду, – начал Владимир Васильевич.
– Ой, простите, я вам помешала! Я сейчас ухожу…
– Нет, нет, – решительно прервал ее Смирнов, мне, и правда, пора идти. До свиданья, всех благ.

Владимир Васильевич несколько ускорил шаг: "Еще не хватало эту взбалмошную старуху слушать. Как они мне надоели эти помешанные на загранице! Нет ничего страшнее, чем слушать рассуждения о том, как у нас все плохо, и как у них все хорошо".
Хорошо быть богатым в богатой стране, неплохо быть богатым и в бедной стране, похуже, не так уж и страшно быть бедным в бедной стране, – живешь, как большинство, – похоже, я именно так и прожил жизнь, но что уж точно совсем скверно, – быть бедным в богатой стране!
Дойдя до выхода из парка, Владимир Васильевич уже почти успокоился и, переходя через улицу Фрунзе, поглядел на дом, в котором когда-то жил его друг студенческой поры Вадик, потом на общежитие Политехнического, в котором приходилось дежурить, – была такая форма воспитания студентов, – потом в памяти всплыла картина какой-то вечеринки в этом самом общежитии.
Ясно помнилась, пожалуй, только медицинская грелка из синей резины, в которой кем-то с Украины был привезен буряковый самогон. Пили его из немытых пол-литровых банок, причем на поверхность самогона всплывали какие-то зеленовато-синие шарики… Хозяин утверждал, что это "грелка трошки растворилась, бо вин крепкий, чертяка…"

***
Она была сильной, а я –нет.
Она приняла решение, а я лишь пытался сопротивляться.
О, страшные минуты, когда ты, такой сильный, такой любимый, такой уверенный в себе молодой мужчина, не можешь сопротивляться собственному падению, собственной слабости, собственным слезам и унизительной, жалкой мольбе. Тогда она взяла меня слабого, рыдающего слизняка, оседлала, словно Амазонка, взнуздала, как опытный красавец-ковбой укрощает молодую кобылку, она была и женщиной, и мужчиной, а я, по ее мановению становился майским ливнем, тропическим торнадо, нежащейся девушкой и неотразимым мачо, напоследок, она превратила меня в вулкан, извергающийся в безбрежный, благодатный Космос, и ушла, оставив мне многие десятилетия нескончаемых воспоминаний.

***
Владимир Васильевич уже подходил к началу Центрального Луча, как на крыльцо Союза кинематографистов вышло несколько человек, среди которых Владимир Васильевич узнал знаменитого кинорежиссера.
"Ну, надо же!" – подумал он, – прожить с этим человеком всю жизнь в одном городе, и лишь теперь, когда мы оба стали стариками, впервые встретить его вот так, запросто…"

Кинорежиссер, он же поэт, лидер национальной кинематографии, всемирно известный и уважаемый Мэтр, конечно, постарел, но, все-таки, был вполне еще похож на собственные изображения, некогда висевшие в фойе кинотеатров.

"Интересно, – продолжил размышления Смирнов, – снимает ли он что-нибудь, теперь… Видимо, нет, – такое впечатление, что республиканская кинематография уже мертва. И это не удивительно, ибо ни какое искусство так не зависит от экономики, как кино".
А ведь были времена… Начиналось все здорово – "Атаман кодр"! "Человек идет за солнцем"! "Ждите нас на рассвете"! "Лэутары"! А потом еще вот этот, из нескольких новелл… Там где на телеге ночью возвращается парень, а к нему девушка подсаживается… Как же он назывался? Там гениально было сделано, – ускоряется цокот копыт, все быстрее вращаются колеса…
И музыка, музыка, музыка…!
Теперь-то все знают одинокого пастуха – Джордже Замфира, все полюбили нежные переливы ная, а мы-то все это знали, слышали и видели давным-давно…
Тем временем, Мэтр со своими друзьями пошел вверх, а Владимир Васильевич со своими мыслями – вниз, к бульвару, что был устроен посередине Центрального Луча.

***
Однажды они собрались в кино. Не на что-то определенное, а просто так – пойдем и посмотрим, что там в "Москове"?
Вниз по Пушкина, потом, возле девятой школы налево, потом…
Но, неизвестно почему, они не свернули налево, а пошли прямо. Пошли туда, куда никогда не ходили, туда вообще нет проезжей дороги, туда ведет лишь тропинка. Удивительно, но там, в этом доселе затерянном мире, не просто жили люди, – там стояли большие многоквартирный дома, там оказалась старинная церковь, вокруг которой еще видны были каменные могильные плиты с надписями. Церковь и могилы стояли заброшенными в центре большого пустыря, заросшего высокой травой. Это был странный уголок запустения, уголок не дикой, но одичавшей природы.
Они присели на камни, потому что Володе захотелось покурить, и оказались полностью скрытыми от всего. Полынь их прятала и дурманила головы, а какие-то сверчки, или цикады верещали на той звуковой частоте, которая вызывает в нас чувство умиротворенной таинственности – так бывает летними вечерами в причерноморских степях.
Она, словно древняя воительница эпохи матриархата, овладела побежденным и поверженным врагом, а потом потребовала белого сухого вина.
Недалеко обнаружился продовольственный магазин, в котором оказался не только "Траминер", но и знакомый продавец – парень из параллельного класса, с которым не виделись уже несколько лет.
В кино, конечно, не пошли, а вместо этого пьянствовали в подсобке магазина со всеми его обитателями – продавщицами, грузчиками, кладовщиком, вылавливая руками огурцы из трехлитровой банки.
Уже за полночь, держась друг за друга, выползли обратно на Пушкина и, поймав такси, добрались до своих квартир.

***
Впереди возвышался высокий монумент. "Мужественная фигура женщины" на вершине параллелепипеда воздела обе руки к небу, держа в одной из них факел. Памятник был посвящен героям-комсомольцам, погибшим за свободу.
Вообще-то, интересных, во всяком случае, довольно-таки больших по размеру памятников у нас в городе немало. Почти все они несут серьезную политическую нагрузку: герою Гражданской войны Котовскому, Борцам за Советскую власть, Освобождению от немецко-фашистских захватчиков, Сергею Лазо, Антону Онике, Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, Георгию Димитрову, Михаилу Ивановичу Калинину, еще один Карлу Марксу…

Что с этим делать? Как к этому относиться?
Талибы в Афганистане, например, уничтожили, расстреляв из пушек гигантские изваяния Будды, простоявшие полторы тысячи лет, потому, что Будда не их Бог, а демократы в России, посносили памятники "не своих богов" с площадей Москвы, перетащив их на пустырь, который теперь считается экспозицией. Разницу в их поведении просто невозможно не заметить – российские демократы не в пример гуманнее талибов, хоть побудительные мотивы у них сходные.
Думается, что копий ломать не надо, не следует придавать мистически-религиозное значение этим вещам. Хотя именно так поступали первые христианские миссионеры, огнем и мечем борясь с язычеством, сжигая и ломая каменных идолов. Теперь о древней, дохристианской культуре наших же предков приходится судить по чудом сохранившемуся, чуть ли не единственному Збручскому идолу, – а ведь их были тысячи! Были величественные Золотые ворота в Киеве, было множество святилищ в Карпатах…
Оценка тех или иных исторических событий сейчас снова изменилась, ну и ладно. Это означает лишь то, что оценки исторических событий меняются. Возможно, будут меняться и впредь, так что, перетаскивать памятники с места на место? Лучше, по возможности, оставлять все как есть, а уж в соответствии со своими убеждениями комментировать. Например, так: "Вот памятник, который Советская Власть ("коммунисты", "русские", "еврейские большевики", "оккупанты" и т.д. – желаемое использовать) установила в память о так называемом освобождении от фашизма. Это неправда, лично меня (моих друзей, родственников, единомышленников и т.д.) не освободили от фашизма, а лишили возможности создать великое объединение арийских народов". Возможны, разумеется и другие трактовки: "Народ всегда смеялся над этой жалкой попыткой придать высокий смысл оккупации нашего края, недаром этот памятник иначе, как "В гостинице мест нет" и не называли". Ну, и так далее…
Господь рассудит.

Обогнув памятник, Владимир Васильевич двинулся дальше, лишь мельком взглянув на Роддом, в котором родилась чуть не половина всех городских жителей, в котором родился их единственный с Полиной ребенок. Здесь же он и умер, – ему даже имени не успели придумать.
Бульвар катился вниз, позади остались бывший кинотеатр "Москова", даривший в свое время столько прекрасных грез, гостиница "Турист", славная во время оно легкостью нравов заезжих туристических групп, миновали "Оптика", и "Детский мир", кафе "Сэнэтате" и магазин "Кулинария".
Заканчивался бульвар, заканчивался Центральный Луч, заканчивался город, – впереди была река, на противоположной стороне которой на возвышении царила церковь Константина и Елены, а за нею – цирк, а выше всех – Рышкановский холм.
Владимир Васильевич постоял на мосту, наслаждаясь ветром, который вечно несся над рекой, используя, в качестве аэродинамической трубы, глубокую и длинную долину, прорытую речным потоком за миллионы лет. Глаза упокоились на мелкой, насквозь проросшей водорослями воде, на древнейшей Мазаракиевской церкви, а мысль блаженствовала нигде, осознавая лишь близость к началу начал, к точке, откуда и пошел расти Город.

***
Знание, касающееся женщин, лишено ценности.
Ценно то знание, добыв которое, ты становишься знающим, познав же, наконец, то, что так влекло тебя в женщине, то, что казалось наиважнейшим и таинственным, ты вскоре вновь охвачен жаждой познания того же самого…
Воистину, знание, добытое с женщиной, лишено ценности!
Оно бесценно.

***
Поднявшись вверх до остановки автобусов и троллейбусов, что рядом с улочкой под названием Крутая, каковой она и была, Владимир Васильевич остановился, собираясь дождаться здесь маршрутного такси, идущего на кладбище, – дальше идти пешком не хотелось. Во-первых, еще далеко, а он уже устал, во-вторых, дорога не такая интересная – много транспорта, шума, да и в районе Старой Почты он никогда не жил, а, стало быть, и вспоминать почти что нечего. Разве что единственное в жизни посещение самого удаленного от центра кинотеатра имени Ткаченко…

Владимир Васильевич смотрел вниз, в долину, куда сбегала улочка Крутая, петлявшая мимо старых глинобитных домишек и садиков местных жителей, смотрел на громоздящийся внизу спорткомплекс общества "Молдова", куда он не раз хаживал поплавать в зимнем бассейне, смотрел вдаль, где возвышались новые башни жилых домов, построенных на недавно народившейся улице с гордым названием Набережная, вспоминал бывшую раньше на этих местах паутину земляных улиц, переулков и тропинок, соединявших между собой целый мир старого города, мир одноэтажных домов с огородиками и виноградничками, колодцами и деревянными воротами, собаками, кроликами, дворовыми туалетами, запахами людей, животных, вина, жареной еды, кизякового дыма и валерьянки…
Где-то там некогда жил портной, перешивавший ему из майоровой шинели модное пальто. Портной работал в малюсенькой каморке, служившей одновременно и кухней, сидя скрюченным у грязного оконца, сплошь заставленного пузырьками с лекарствами…
Нет того портного, нет той каморки и той жизни… Когда Владимир Васильевич был Вовкой, все старое казалось ненужным и неправильным, было жалко и портного, и его больную жену, и их бедную жизнь, которую нужно непременно изменить, домишки снести, построить большие многоквартирные дома, одежду шить на фабриках в больших светлых цехах. Он не сомневался, что социализм лучше капитализма, а коммунизм лучше социализма, и что его поколение будет-таки жить при коммунизме…
Владимир Васильевич глядел на свой обожаемый Город, и счастье до телесной дрожи охватывало его: он понимал, что теперь, для новых Вовок и Петек он так же стар и, возможно, жалок, как тот портной, и что они восприняли этот город, таким, каков он есть теперь, полюбили его, в нем расцветет их молодость, любовь, что, придет время, и эти Петьки с Вовками тоже состарятся, и тоже будут ворчать, говоря, что раньше было лучше, что улицы назывались по другому, что люди были другими, отношения были иными, и все повторится вновь и вновь...
Город же вечен, город примет все наши ошибки и будет их снова и снова терпеливо исправлять.
Летали мысли Владимира Васильевича над долиной реки Бык, по обе стороны которой раскинулся Город и он знал, что душа его будет витать здесь же, участвуя в непрерывной хоре тысяч и тысяч других душ, так и не покинувших родной Город.

Владимир Васильевич обернулся и стал разглядывать великолепное здание цирка, возвышавшееся на противоположной стороне дороги.
Дорога была забита машинами, по обе стороны скопилось много людей, – видимо, в цирке закончилось дневное представление.
Вот они, те, кому любить этот город после нас.
К остановке приближалась молодая семья. Наверное, они шли из цирка. Мама, папа и девочка лет пяти в розовеньком платьице.
Девочка держала папу за руку и восторженно щебетала:

– Татикэ, татикэ… Дар ун леу пот сэ мэнынк елефант, сау ну5?
– Ну штиу6, – задумчиво отвечал молодой папаша.

В одной руке у нее было мороженое, в другой – ниточка, за которую был привязан надувной шарик. "Интересно, – подумал Владимир Васильевич, чем сейчас наполняют шарики, чтоб они могли летать? Не гелием же?"
Ветер, который всегда дует в этом месте, вырвал из ручки девочки шарик и понес его на другую сторону дороги.
Девочка рванулась за ним, пересекая путь подходящему к остановке троллейбусу. В это мгновение из-за троллейбуса выскочил самосвал, и Владимиру Васильевичу стало ясно, что водителю не избежать наезда: справа от него – троллейбус, слева – загруженная до предела встречная полоса.
Водитель самосвала уже начал тормозить, когда Владимир Васильевич бросился наперерез и, падая, успел схватить девочку за ручонку, резко отбросить ее назад, успел оглянуться и рухнул на горячий, покрытый масляными пятнами асфальт.
Падая, Владимир Васильевич заметил, что девочка лежит на спине в безопасной зоне, что троллейбус успел остановиться, что девочкин папа подбегает к ней…
Потом колесо самосвала плотно прижало его грудную клетку к асфальту, переехало через него, разломав кости, и он даже успел удивиться тому, что это не больно, а из под залепленного засохшей грязью переднего моста самосвала удалось увидеть развилку, по которой медленно сворачивал идущий с Рышкановки троллейбус десятого маршрута.


3 "Не я один ому виной, что ты сегодня не со мной, что наше счастье стороной мимо прошло ранней весной, теперь скажи мне, чья вина, что я один и ты одна, что в знак печали седина людям давно видна…"

4 "Сани с бубенцами…" (молд.) – первая строка популярной песни.

5 "Папочка, папочка, а лев может съесть слона?" (молд.)

6 "Не знаю" (молд.)



Декабрь 2001 – январь 2002 г.